Эльмира Меравиева: «Годы депортации никогда не забудутся»


18-20 мая 1944 года в ходе спецоперации НКВД-НКГБ из Крыма в Среднюю Азию, Сибирь и Урал были депортированы все крымские татары (по официальным данным – 194 111 человек). В 2004-2011 годы Специальная комиссия Курултая проводила общенародную акцию «Унутма» («Помни»), во время которой собрала около 950 воспоминаний очевидцев депортации. публикуют свидетельства из этих архивов.

Я, Эльмира Меравиева , крымская татарка, 26 марта 1937 года рождения, уроженка г. Симферополь Крымской АССР.

Состав семьи на момент депортации: мать Наджие Асанова (1919 г.р.), я, Эльмира Меравиева, младшая сестра Зарема (1939 г.р.), племянница мамы Фемия (1929 г.р.) – это с улицы Кантарной, 55; с улицы Субхи (по отцовской линии) – прабабушка Фатме Халиль Бекирбаева (90 лет), бабушка Нурие (50 лет) и ее младший брат Эреджеп (30 лет), психически больной. Так как мы жили на разных улицах, то при депортации попали в разные вагоны.

Домовладение наше находится на улице Чехова в Симферополе, на ул. Кантарной, она потом была переименована после нашей депортации на улицу Чехова. Есть документ – акт купли-продажи, заверенный нотариусом в 1937 году, откуда видно, что дома на ул. Кантарной 53, 55 принадлежали: первый – прабабушке Фатма Халиль Бекирбаевой и второй – моему отцу Анафи Меравиеву .

Папа после трудармии нашел нас в Янгиюле Ташкентской области, где нас – маму, меня и сестренку – спасли от голодной смерти родственники отца, которые в 1929 году была раскулачены и перед войной с Урала перебрались в Среднюю Азию, в Янгиюль. Благодаря дяде С еит-Джелилю , у которого была бронь от службы в армии и работал он главным специалистом на Янгиюльском винзаводе и его отцу Эмир-Сали Салиеву , мы остались живы.

Когда 18 мая 1944 года солдаты разбудили нас, мы плакали, а мама спрашивала солдат: «Может мой муж что-то сделал? Убежал из армии? Скажите!».

До прихода машины мы находились на улице, моросил дождь, а когда люди стали садиться в машины, стоял плач, крики. Люди искали своих родных, помогали немощным старикам и больным, ведь мужчин не было с нами, они воевали. Думали, что нас везут на расстрел. До этого мы были свидетелями, как немцы увозили с нашей улицы евреев на расстрел. Бабушка Нурие, пытаясь спрятать двух еврейских девочек, просила их мать, нашу соседку тетю Сару , оставить ее дочерей нам, но та не согласилась. Потом мы слышали, как их всех немцы расстреляли. Погибли и те девочки, с которыми мы играли. Мы думали, что нас ждет такая же участь.

Вещей, конечно, почти не взяли. Помню на остановках поезда мама и ее племянница Фемие бегали за водой, пытались в степи на железном листе испечь лепешки, ехали так 18 дней. Солдаты, которые нас охраняли возле дома в ожидании машины, под моросящим дождем, шутили с нашей мамой, ей было 25 лет: «Не хочешь, красавица, остаться с нами?».

Привезли нас на станцию Великая Алексеевка (Узбекистан), потом на арбах отвезли в колхоз, поселили в какой-то сарай несколько семей. Взрослых на утро погнали на хлопковое поле, мы, дети, остались со стариками. Месяца через 3 родственники из Янгиюля (ст. Кауфманская) выкрали нас ночью оттуда, и дядя Сеит-Джелиль устроил нас в садсовхоз, отделение 3 (Туркменсад), куда потом пришли две мамины сестры – Эмине и Фатиме , их вывезли из с. Коккоз Куйбышевского района.

К этому времени у Фатиме умерли двое детей, один из них грудной, а также их мать, т.е. моя бабушка Катибе по маминой линии.

Мама, Наджие Асанова, родилась в марте 1919 года, ее отец вернулся с Первой мировой войны с многочисленными ранениями и до рождения дочери не дожил, умер. Жили они в Коккозе. Бабушка Катибе сама одна растила троих дочерей. Работала в колхозе, дочки выросли, тоже стали работать, выращивали табак.

Двое дочерей – Эмине и Фемие – умерли в один день в совхозе, куда определил нас дядя Сеит-Джелиль. Мама в 25 лет одна хоронила двоих сестер, разорвав пододеяльник на двоих. Дочь старшей сестры Фемие осталась жива благодаря маминому трудолюбию, большой и сильной воле. Умерла она в начале 2009 года в возрасте 80 лет.

Мама жива, в марте будет 91 год. До войны она работала на Симферопольском радио, была солисткой хора, дважды ездила на декады нашей культуры в Москву вместе с Сабрие Эреджеповой , Эдие Топчи , Зейнеп Люмановой , с которыми дружила. Подавала большие надежды, отмечали ее талант преподаватели и профессор, которые занимались с ней. Если бы не было войны… Маме до сих пор носится с ведром, кричит, если у нее забираешь ведро – ведь в вагоне все ходили по нужде в ведро; ест и прячет хлеб – в сознании остались те голодные годы.

Там же в совхозе, в Янгиюле, умерла наша биюк-ана (прабабушка) Фатма Халиль Бекирбаева, глаза ей закрыла наша пятилетняя Зарема, так как никто не мог к ней подойти, всех трясла малярия и все лежали пластом.

Кстати, сыновья прабабушки, дяди моего отца, Анафи Меравиева, закончили высшие учебные заведения. Осман Бекирбаев – Бакинский сельхозинститут, был заслуженным агрономом в Махачкале, работал до старости, в Баку встречался с Бекир Чобан-заде. Второй дядя, Сеит-Бекир Бекирбаев , жил в Днепропетровске, он заслуженный шахтер, горный инженер. Сыновья обоих дядей Керим и Темир работали авиаконструкторами в КБ у Антонова. Старший внук прабабушки Керим Бекирбаев участвовал в создании и испытании самолета ЯК-40, на испытательном самолете летал в Иран, об этом писала газета «Известия».

Внук прабабушки, сын ее дочери Гульзар , Энвер Муратов жил в Тамбове, до конца жизни работал директором НИИ резиново-технической промышленности. Сейчас эту должность занимает его сын Сервер Муратов . Сыновья бабушки не были депортированы, а были в 1929 году раскулачены на Урал. Правительственных наград им не давали, потому что они были крымские татары.

Школу закончила в 1955 году, училась хорошо и учителя меня не обижали, в институте тоже. А мальчика из нашего класса Эрнеста Алмазова , будущего музыканта в ансамбле «Хайтарма», учительница по ботанике, она же завуч Янгиюльской средней школы им. Юсупова, называла фашистом, оскорбляла двух братьев Канаровых , уроженцев Алушты, за то, что отец у них крымский татарин, а мать русская. Учителя издевались над этими мальчиками, видя их смущение, для них этот вопрос был болезненным, они не знали, что сказать, краснели. Почему-то в школе в то время часто практиковали составление списков, обязательно спрашивали национальность.

В институт поступила в 1955 году, для этого надо было взять разрешение у коменданта. Комендант был казанским татарином, в то время специально на этот пост их назначали, чтобы противопоставить их нам, крымским татарам, постоянно подчеркивая при этом, что мы предатели, а они нет.

Институт закончила благополучно, к этому времени нас сняли с учета, работала в банках, Республиканской конторе Госбанка, Министерстве финансов Узбекистана.

Как-то в середине 1986 года, захотела перевестись на работу финансистом в Министерство заготовок УзССР, так меня туда не взяли, потом я узнала, что, оказывается, крымских татар туда не берут. Парадокс. В Узбекской конторе Госбанка, Министерстве финансов можно было работать, а в Министерстве заготовок нельзя. Видимо, в руководстве и в кадрах сидели бывшие работники КГБ.

В Крым вернулась в 1995 году, будучи пенсионером Живу в с. Белоглинка Симферопольского района. Имею двух взрослых детей, внуков, обустроились сами, а могла бы жить в центре Симферополя, на улице Кантарной, 55.

Слава Аллаху, был бы мир в Крыму. Годы депортации никогда не забудутся.

(Воспоминание от 25 декабря 2009 года)

К публикации подготовил Эльведин Чубаров, крымский историк, заместитель председателя Специальной комиссии Курултая по изучению геноцида крымскотатарского народа и преодолению его последствий

Предыдущая В Бахчисарае силовики проводят обыски в домах крымских татар
Следующая Эльмира Меравиева: «Годы депортации никогда не забудутся»

Нет комментариев

Комментировать

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *