«Гуманность у российского правосудия отсутствует». Большое интервью с генконсулом Украины в Ростове


Тарас Малышевский начал работу в должности генконсула Украины в Ростове-на-Дону с июня 2018 года. Консульство в Ростове-на-Дону считает важным звеном в коммуникации семей политзаключенных с государством. «Крымская солидарность» пообщалась с дипломатом. Он рассказал нам о своей работе, о том, как сейчас устроены российские колонии, и как добиться освобождения политзаключенных.

— Как вы пришли в дипломатическую работу?

— Это интересный сюжет. Дипломатическая служба Украины 30 лет назад еще формировалась. У нас было очень сильное украинское звено с советских времен, но это максимум несколько десятков человек, которые, тем не менее, имели место в ООН. Они и представляли интересы этого квазигосударства — Украинского ССР. После 1991 года они стали основаниями дипслужбы Украины. А МИД формировался из тех желающих и активистов нового поколения независимой Украины, которые хотели посвятить себя государственной службе. Так случилось и со мной — я был сначала депутатом местного совета в Днепропетровске, закончил академию госуправления и затем был приглашен в МИД, где начал работать с осени 1994 года.

Как давно вы работаете в Ростове-на-Дону?

— Мое назначение в Москву в 2010 году сыграло важную роль — я начал заниматься российско-украинскими отношениями. В 2014 году я вернулся в министерство и остался, как мы говорим, «на российском досье». Исходя из этого бэкграунда, мне пришло предложение от руководства занять позицию генерального консула в Ростове-на-Дону, которую я занимаю с лета 2018 года. 

Стоит сказать, что каждую госслужбу можно представить в виде пирамиды: чем ты выше в ней, тем у тебя меньше выбор. За мой послужной список я успел поработать в Северной Америке, в Канаде, в Греции среди европейских стран. Для дипломата средней категории всегда есть вакансии, но в моем назначении в Ростов-на-Дону не было выбора, было предложения от руководства, на которое я согласился в силу нескольких обстоятельств: во-первых, я видел, что уже нахожусь в теме российско-украинских отношений довольно давно, во-вторых, мне кажется это место ключевое для коммуникации между нашими гражданами.

— Говоря об отношениях между нашими странами, часто всплывает тема политзаключенных. Когда вы впервые с ней столкнулись?

— Когда я готовился ехать в Ростов-на-Дону, то столкнулся с этим еще в Киеве. Как правило, встречался с людьми, которые знали больше меня, и уже были в теме. Например, с крымскотатарскими активистами, которые на то время были в правозащитных организациях в Киеве, а сейчас работают в офисе представителя президента Украины в Крыму; с политиками, которые так или иначе связаны с этим, а также с коллегами, которые работали на консульской службе в Москве и многих других городах России. Они прошли истории с Сенцовым, первой крымскотатарской группой, задержанной еще в 2015 году, и многими другими заключенными.

— Сколько политзаключенных сейчас находятся под вашей опекой и что это означает?

— Мы здесь пребываем на основании прежде всего Венской конвенции, участниками которой являются Россия и Украина, а также консульской конвенции, подписанной между нашими странами. Эта юридическая база позволяет нам работать здесь и контролировать условия содержания украинских граждан, их состояние здоровья, соблюдение со стороны РФ законодательства, применяемого к ним. Так как эти украинцы, по нашему убеждению, являются политическими заключенными — то есть незаконно преследуются Российским государством по политическим и религиозным убеждениям, постановление Комитета министров позволяет опекать их еще более тесно, а именно предоставлять адвокатскую и максимально возможную помощь на территории консульского округа.

Когда я прибыл сюда 2,5 года назад, у нас под опекой было 13 человек. Сейчас более 50! Печальная тенденция — их становится больше, к сожалению. Мой прогноз: этот поток не будет иссякать, мы видим, что находятся все новые жертвы. Начинали мы с двух групп, которых после следствия, как мы считаем незаконно, перемещали с территории Крыма на территорию РФ в Ростов-на-Дону для прохождения судебных процессов в Южном окружном военном суде, который как раз занимается вопросами, связанными с украинскими политическими узниками. На сегодняшний день уже более 8 групп прошло «ростовский этап» судебного разбирательства, длящийся около года. За ним наступает отбывание заключения в колониях на территории РФ. В данном случае консульство занимается всеми гражданами Украины, находящимися на территории Южного и Северного Кавказских округов. 

— Что самое сложное для вас в работе с политзеками?

— Эмоциональная сторона вопроса, конечно, самая сложная! Ведь финансовый ресурс у нас есть и он довольно-таки сильный — мы помогаем семьям, оплачиваем работу адвокатам, организуем передачи. 

Опытные консулы говорили мне: «Надо закрываться насколько можно! Сопережить с каждым его горе — сложно для психики человека». Скажу честно, мне трудно этому следовать, потому что, познакомившись с каждым из политических узников, ты понимаешь, насколько бесчеловечна система, которая их посадила за решетку и насколько эти люди, которые часто являются одними из лучших представителей своего народа, в данном случае пребывают в обстоятельствах российской репрессивной машины, и впереди у каждого не один год пребывания в колонии. 

Эмоционально еще тяжело, по причине личного знакомства почти со всеми семьями — за каждым из ребят остались их дома, жены, матери и дети. Я бы хотел поменяться с ними местами, потому что могу иногда проводить встречи с заключенными, но этого часто лишены ближайшие родственники наших граждан, которые не могут потрогать за руку своего возлюбленного, сына, отца. Они могут провести в лучшем случае пару часов за встречей и тут еще накладываются ограничения от COVID-19. 

В качестве примера Тарас Малышевский рассказал об украинском заключенном Андрее Коломейце, которого осудили по сфабрикованным статьям в Крыму за обвинения в участии на Майдане. Ему дали 10 лет и недавно у него первый раз за год было трехдневное свидания с супругой.

— Вы упоминали, что часто коммуницируете с семьями, верно будет сказать, что вы исполняете роль посредника между родственниками и заключенным?

— В целом, да. Это относится к консулам и адвокатам, но те гораздо ближе к семьям, ведь они присутствуют на всех судах, стараются постоянно посещать заключенных. Мы — дополнительно звено, которое старается быть как можно ближе между семьями.

Коммуникация с родственниками также важна по той причине, что заключенным предоставляется 3 долгосрочных свидания в год. И если я хочу провести встречу, то мне придется отнять одну из них у семьи. Разумеется, мы заранее обговариваем такие моменты, они идут навстречу.

— К слову о COVID-19, как часто вы посещаете заключенных в СИЗО и колониях, и какую роль в этом играют коронавирусные ограничения?

— Это наложилось на нашу работу. Все колонии и СИЗО, в которых я был, имеют свои уникальные условия посещения! Сначала, конечно, мы берем разрешение, — Тарас достает кипу бумаг, — на ФСИН, а сейчас даже на представительство МИДа РФ в регионах! Это бумажная работа, она занимает 3-4 недели, так что от момента задумки до посещения проходит по меньшей мере месяц. Поэтому нам так важны адвокаты — они могут попасть туда хоть завтра. Если с человеком что-то случилось, то защитник будет там. Но, пройдя эти бумажные процедуры, туда могу попасть и я. К слову, график у нас запланирован на весь следующий месяц. В СИЗО все происходит немного проще и быстрее, по решению одного лишь суда можно провести необходимую встречу.

Возвращаясь к вашему вопросу, я скажу, что в каждом заведении свои порядки. Например, колония Ставрополья сначала требует меня и коллег сдать тест на ПЦР и антитела. В одни колониях требуют бахилы и маски, в других: «А вот халат у вас есть?» — Вот мой халат. «А чепчик?» — вот мой чепчик, — иронизирует Тарас. Конечно, вы не найдете информации о необходимом на веб страницах учреждения или где-либо еще. Но в целом отказа нет — статус консула довольно силен, поэтому мы и должны быть здесь и помогать нашим гражданам. На этой неделе в СИЗО-1 планируется первая встреча с Серветом Газиевым, Джемилем Гафаровым, Алимом Каримовым, Сыраном Муртазы и Эрфаном Османовым.

— Расскажите о чем вы говорите с политзаключенными, особенно если это первая встреча?

— Прежде всего речь идет об условиях содержания, состоянии здоровья, коммуникации с нами и родственниками, ибо речь идет о материальной помощи, и нам важно понимать — получили ли они ее и смогут ли пользоваться этой небольшой суммой в ограниченном магазине местной колонии.

Самое важное в нашем общении — коммуникации с администрацией. О наших ребятах все знают лично. Они говорят: «А, вы консул? Значит, пришли к тому-то или тому-то». То есть администрация знает, что за этими людьми присматривают — их лучше не «обижать» и отношение к ним должно быть соответствующее российскому законодательству. 

Затем наши контакты касаются новостей от родных, узнать о состоянии их дела, находящегося на той или иной стадии. Вот с последними ребятами, которых я посещал в Новочеркасске, обсуждали апелляцию, которую они готовят вместе с адвокатами. 

При первой встрече я стараюсь поближе познакомиться с заключенными, а не обсуждать какие-то судебные вопросы, потому что мы на данный момент еще незнакомые люди, они видят меня впервые, и нельзя подходить к этому формально.

— Как ведут себя сотрудники пенитенциарных учреждений? Это живые люди или роботы, исполняющие наказания?

— Это живые люди, которые исполняют наказания. Единственное что — видеокамеры к ним прикручены, поэтому для них главное, чтобы консул лишнее не увидел или мусор с избы не выносил. Моя же задача любыми способами облегчить пребывание нашего гражданина в заключении. Я может быть даже не вынесу сор из избы, если буду уверен, что это пойдет на пользу заключенному. 

Тарас Малышевский привел в пример случай с одним из украинских политзеков, который отбывает наказание в Батайске. Консул получил от него письмо с просьбой встретиться. Однако через месяц бумажной волокиты по прибытию в колонию начальник учреждения сообщил, что этот заключенный не хочет видеться с консулом. Позже выяснилось, что ему был предложен выбор: увидеться с консулом или получить работу на кухне в тюрьме.

— Если целью моего письма было то, что человек пойдет работать на кухню и получит те блага, даже в урезанной форме, то я доволен, — смеется дипломат.

— Сопереживания у сотрудников, конечно, мало в силу производственного кризиса, извините за цинизм. Палки в колеса не вставляют. В основном они все просто служат. Есть норма — вот и все. Например, состояние камер в СИЗО-1 такое-то, ибо оно с екатерининских времен, другого нету. Максимум — перевезти из одной камеры в другую, если условия ненадлежащие. Иногда сотрудники идут нам навстречу, а иногда мы видим стену.

В разговоре с Тарасом мы упомянули случай Теймура Абдуллаева, который вот уже больше года фактически находится в ШИЗО в Салаватской колонии в Башкортостане.

— Может быть это громко будет сказано, но моя работа заключается в том, чтобы таких историй не происходило хотя бы здесь в нашем округе. 

Также касаемо этого вопроса, стоит сказать, что каждый заключенный подумает дважды, что говорить консулу, а что нет. Потому как я приехал и уехал, а он остается там. Исходя из этого, даже в нашей беседе мы всячески избегаем слов: «жалоба», «плохо» или иных конструкций, которые сообщают о том, что консулу передаются негативные отзывы о пребывании в тюрьме. Мы находим русский язык очень богатым и подбираем подходящие фразы, — иронизирует Тарас.

— Удается ли вести диалог с начальниками СИЗО и колоний?

— Карьерная система работает исправно. Последнее мое общение с начальником ИК-1 Ставропольского края, где находятся ребята из первой бахчисарайской группы, позволило дать ему понять несколько вещей. Во-первых, то, что эти парни под моим мониторингом и пройдет два-три месяца и, господин полковник, я снова буду у вас. От него я услышал, что он до этого он руководил 3-мя другими колониями в Центральной России и на Урале и здесь «совсем неплохо» — есть медсанчасть и исправное питание. Также ребята жаловались на отсутствие телефонной связи, даже со всеми ограничениями, предусмотренными СИЗО. После моего визита родственники пишут, что всем включили телефоны — для меня это маленькое утешение, говорящее о том, что мы не зря там были. Для первого диалога, я считаю, это неплохой результат.

— Практически все апелляции в итоге так или иначе отправляются в ЕСПЧ. Имеет ли он какое-то влияние на российские суды?

— Еще ни одно из наших дел не дошло до этого этапа. Мы слышали и читали решение, скажем, ЕСПЧ по известному делу «Кировлеса», связанному с Олегом Навальным. То есть там, где уже было принято решение. 

Наши усилия в Киеве были сосредоточены на том, чтобы ЕСПЧ взяло в рассмотрение большую жалобу Украины против РФ и этот процесс пошел. Около 2000 кейсов были заморожены, так как теперь ждут решения по «большому вопросу», и их рассмотрение еще впереди. Безусловно, это время, возможно, несколько лет. Европейский суд не может освободить политзаключенных из российских тюрем, но способен назначить компенсации или указать на нарушение законодательства в том или ином случае.

— Если Россия покинет Совета Европы, как это повлияет на политзаключенных?

— Это больше политологический вопрос, но я одно время работал и по политическим вопросам на украинско-российских отношениях. Я думаю, что до этого не дойдет, Российская Федерация останется в этом международном органе, он один из ключевых в Европе и все страны участники заинтересованы в том, чтобы российская сторона осталась. Гипотетический сюжет ее выхода действительно развяжет государству руки, но я не думаю, что такие сценарии возможны во втором десятилетии 21 века.

— Последний «обмен» между Россией и Украиной состоялся в 2019 году. В ближайшее время не предвидится нового, что лучше всего делать для освобождения политзаключенных?  

— Мой функционал здесь — всячески поддерживать, подпитывать энергией и ресурсами узников. Прогнозировать, как будут происходить обмены в дальнейшем очень сложно. Сейчас, к сожалению, как мы видим из прессы, рассмотрения дел и, извините, цифр, — количество заключенных только увеличивается.

— Можете охарактеризовать линию поведения судебной системы?

— Я наблюдаю тенденцию увеличения сроков. Если в первой бахчисарайской группе даже были цифры «9-10 лет», то сейчас такого просто нет. Шкала начинается с 12-14 и выше. Эрнес Аметов является чуть ли не единственным исключением из правил, я не вижу это эксцессом системы. Российское правосудие очень жестоко, в нем преобладает «сталиногулагская» психология, его гуманность отсутствует как цель.

— Как вы эмоционально восстанавливаетесь после работы?

— Я всегда занимался спортом и очень его люблю. В частности я бегаю, недавно произошел такой парадокс, что я выиграл офицерский забег 50+, хотя никогда не являлся ни офицером, ни гражданином Российской Федерации. Это спорт — тут цель только восстановиться и привести себя в форму, в Ростове-на-Дону у меня есть такие возможности.

Максим Толстобов, специально для «Крымской солидарности» из Ростова-на-Дону

Предыдущая Прокурор представил доказательства обвинения по делу Алуштинской группы «Хизб ут-Тахрир»
Следующая «Убивают атмосферу Херсонеса». Что не так с российским «благоустройством» заповедника

Нет комментариев

Комментировать

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *