«Я обвиняю комендантский режим, советскую власть». Фикрет Аметов – о депортации 18 мая 1944 года


18-20 мая 1944 года в ходе спецоперации НКВД-НКГБ из Крыма в Среднюю Азию, Сибирь и Урал были депортированы все крымские татары (по официальным данным – 194 111 человек). В 2004-2011 годах Специальная комиссия Курултая проводила общенародную акцию «Унутма» («Помни»), во время которой собрала около 950 воспоминаний очевидцев депортации. публикуют уникальные свидетельства из этих архивов.

Я, Фикрет Сеитхалил огълу Аметов , родился 30 сентября 1929 года в деревне Къоз (с 1945 года Солнечная Долина – КР) Судакского района.

Я являюсь свидетелем тотальной депортации крымскотатарского народа в 1944 году. Я был довольно большой парень и трудно вспоминать те жестокости, унижения и издевательства только за то, что ты крымский татарин. Но я горжусь своими родителями и своим народом

Я из семьи потомственного учителя-имама Амета Челеби из города Карасувбазар (с 1944 года Белогорск – КР).

После смерти своего отца в 1892 году моя бабушка Зейнеб Шерфе с сыном и дочерью Фатьме Шерфе переехала в 1907 году к своему родному брату Сеитджелил эфенди – имаму деревни Къоз (с 1945 года Солнечная Долина – КР) Судакского района. Она в этой же деревне учила грамоте девочек. Так я стал уроженцем Судакского района.

18 мая 1944 года, ночью, в доме раздались громкие крики военных, автоматы на перевес, время от времени щелкали затворами: «15 минут! Скорей». И многократно: «Есть оружие в доме?» Это было страшно. Офицер забрал подаренный мне дядей фотоаппарат: «Да это трофейный! Отдай!» Папа угостил офицера двумя бутылками марочного вина. Тот стал добрее, и мы по сравнению с нашими соотечественниками взяли больше вещей. Помню, было также ведро и чайник, последним я носил воду для всех, а ведро мама Эсма Аметова поставила в уголок для туалета, который огородили ширмой: слышно было, но не видно…

БОЛЬШЕ ПО ТЕМЕ: «Ворвались вооруженные люди и угрожали». Феми Ислямов – о депортации 1944 года

С нашей семьей еще ехал дядя, мамин родной брат Сейдамет , который до войны работал в музее Генуэзской крепости и там жил – после «освобождения» Крыма от немцев было объявлено всем приступить к той работе, на которой были до войны… Узнав о происходящем, он ночью осторожно задворками вышел из города и направился через пустырь Ачыкълар и лес в свою деревню Токълукъ (с 1945 года Богатовка – КР).

Подъем в гору, спуск и вот его деревня, где семья с пятерыми детьми. Из укрытий выбежало много солдат, и дядя заметил с двух сторон тропинки, в трех-пяти метрах от нее станковые пулеметы!!! Дядя объяснил ситуацию, сказал, что он один и никого не встречал, в городе спокойно. У него сняли ремень, обрезали пуговицы на брюках и шнурки – буквально перед отправкой нашей автомашины. Дядя начал за 40-50 метров выкрикивать имя мамы. Она, услышав брата, пыталась спрыгнуть с машины. Папа, видя, что с ними едет солдат с автоматом наперевес, объяснил ситуацию офицеру, который по чину был старшим лейтенантом. Дяде вернули ремень, и мы вместе тронулись в путь в Феодосию.

БОЛЬШЕ ПО ТЕМЕ: «Переписали фамилии, спросили, есть ли оружие». Талят Сейдаметов – о депортации 1944 года

Там уже шла активная на разных путях погрузка, и подъезжающим машинам указывался путь следования. В вагоне были двухъярусные нары из покрытых соломой досок. Стандарт в каждом вагоне – 60 человек по 15 в каждом ряду. В основном укладывались боком. Перед отправкой двери и окна вагонов закрыли на щеколды и закрутили проволокой.

Точно не помню, но открыли примерно через две ночи, то есть, мы были уже за Крымом. Открыв, стали выяснять, есть ли умершие. Им ответили: да. Запрыгнули два солдата, и, несмотря на протесты семьи, забрали тело старика. Он был не очень старый, но болел, видимо, астмой, пил таблетки, однако духота в вагоне сделала свое роковое дело. На другой день сняли проволоки, замки с окон и больше не закрывали. Люди договорились: если даже кто-то умер, не говорить конвоирам, что есть мертвый, так как обязательно заберут. Только один раз на одной станции за весь более 20-дневный путь люди в белых халатах и красными крестами спрашивали о наличии больных или умерших.

Два раза раздавали горячую еду – уху из вонючей рыбы. С тех пор я не могу есть уху, даже если она приготовлена из самой модной рыбы. Один раз дали по одной ржаной булке на четырех человек.

Из нашего состава в 62 вагона несколько вагонов со станции в городе Горький ушли на север, а нас повезли в Балахшинский и Городецкий районы (в Горьковской области – КР). Нашу семью и еще много крымцев (одно из самоназваний крымских татар – КР) посадили на телеги и привезли к Волге. На пароме переправили на другой берег, где нас ждал состав с вагонами на узкоколейке и отвезли от Волги в глубокую глушь – на более чем 30 километров – Ковровский лесомехпункт (во Владимирской области – КР). Вся механизация – это пила «Дружба»: с одной стороны за ручку тяну я, а с другой – ты. В Ковровском лесомехпункте я проработал до 30 августа и поэтому считаюсь участником Великой Отечественной войны. Работать заставляли, а приказом не оформляли, хорошо, что хлебную карточку еще получал.

БОЛЬШЕ ПО ТЕМЕ: «С пятнадцати лет начались наши каторжные работы». Уркие Абдураманова – о депортации 1944 года

Поместили нас в четырех бараках, заставленных деревянными кроватями, полными тысяч клопов, одна кровать на два человека. Также в этом месте было здание конторы и там же магазин, и кругом стройные сосны 20-30 метров высотой. С утра следующего дня выгнали всех на лесоповал. Нас, подростков, отправили убирать из-под ног сучья и сжигать. Бревна к вечеру грузились на вагоны узкоколейки и увозились к берегу Волги на сплав.

Где-то через 10-15 дней появился сыпной тиф.

Из подростков, официально не работающих, но табелируемых и получающих хлебную карточку, я один был говорившим по-русски, так как учился с 1 по 6 класс в русской школе, все другие дети были из деревни Таракташ (с 1945 года село Дачное под Судаком – КР). Я сопровождал медсестру с больными в райцентр – город Городец – как переводчик. Заполняли истории болезней, в августе 1944 года началась перепись детей школьного возраста.

Я и моя сестра Сюндюс учились в русской школе. Нам комендатура разрешила переехать в райцентр Балахна. Другие дети в 1944-45 и 1945-46 учебных годах обучались на родном языке. После этого обучение для всех стало на русском языке. В городе Балахна я и моя сестра учились в гимназии, я – в мужской, она – в женской. Здание было одно: первый этаж – наш, второй этаж – женский. За год только один раз я видел девочек – их пригласили к нам на бал на день 8 марта. Дисциплина и преподавание были на высшем уровне. Рассказывал армянин, знакомый отца, что по местному радио передали: сторониться крымских татар, стараться не общаться с ними, это предатели, пособники немцев, они, как циклопы, все разрушают и громят на своем пути. Мы чувствовали от сверстников и их родителей холодность. Так как и я, и моя сестра учились на отлично, то между нами и соседями были нормальные отношения. Особенно, когда узнали, что папа – учитель, его брат – врач и он воюет на фронте на фронте с 22 июня 1941 года.

БОЛЬШЕ ПО ТЕМЕ: «Относились к нам как к врагам народа». Абдулла Максудов – о депортации 1944 года

В 1945-46 годах комендатура переселила нас в город Правдинск, где я работал на лесной бирже рабочим и учился в вечерней школе рабочей молодежи в 7-8 классах. Нам семь раз по разным причинам и по распоряжению коменданта пришлось переезжать.

В апреле 1947 года по ходатайству дяди из действующей армии, капитана медслужбы Ибраима Аметова нашей семье разрешили переехать к его родной сестре в Узбекистан, Беговатский район, хлопкосовхоз Дальверзин-2, отделение №6, где я познакомился со своей будущей супругой. Работал в совхозе, а в 1947-48 годах в отсутствии учителей русского языка преподавал в младших классах и был секретарем узбекской школы №26. И так как проверяющие инспекторы районо были довольны моей работой, меня перевели в семилетнюю школу с большой нагрузкой, где я проработал до 1954 года.

БОЛЬШЕ ПО ТЕМЕ: «Искал отца и сестру по Средней Азии». Риза Ваапов – о депортации 1944 года

За это время я с отличием окончил Ташкентское мужское педагогическое училище. А сестра Сюндюс закончила медицинское училище с отличием в городе Ленинабад Таджикской ССР и была включена по пятипроцентной выписке на льготное поступление в мединститут. Документы с заявлением приемная комиссия Сталинабадского вуза увезла, выдав справку о зачислении. Она, в свою очередь, осталась со справкой и заявлением о разрешении выехать на учебу. На все просьбы выехать, отвечали: ждите разрешения, не самовольничайте, больно умная и т.п. Около 10 сентября 1952 года из вуза пришел приказ: студентку Аметову за неявку на учебу до 5 сентября по неуважительной причине отчислить. Сколько слез, горя!!!

Мы в семье договорились, что очно будем учить сестру, а я заочно – в пединституте, так как отличник имеет право подавать заявление два года. На следующий год ей так же не разрешили выезд в Сталинабад. А мои поездки на сессии в Ташкент обходились кровью, и наверное, помогли выдержать все это мое большое упорство и характер. Мама говорила: «Сынок, папа ваш очень хотел, чтобы вы имели высшее образование, терпи, добивайся». Был такой случай. Брат, сын тети, учился в Ташкенте, приехал на каникулы с разрешением коменданта для меня. Украинец Шестак был очень хорошим человеком, понимал мое стремление к учебе, говорил: «Езжай, я тебя не ищу, даже если мне донесут. Но если тебя там поймают, ты знаешь закон – 10-20 лет каторжных работ! Даже если тебя сломают, и ты меня сдашь».

БОЛЬШЕ ПО ТЕМЕ: «Каждый месяц отмечались в НКВД». Левае Арсланова – о депортации 1944 года

Ежегодно в августе всем учителям директор приносил приказы с нагрузкой на год, а меня в списках нет. Ждут, разыскивают учителя не татарина, а его нет – нам детей доверить нельзя. Чтобы школу не оставить без преподавателя, госбезопасность района после особого ходатайства заведующего районо дает к 1 сентября разрешение на работу пятерым учителям из крымских татар. Это ли не дискриминация и не геноцид!!!

Временами хотелось наложить на себя руки, но останавливала меня мысль о маме и младшей сестре, а также понимание того, что еще более ужасная доля досталась многим из моего народа. Весной 1944 года, за месяц до депортации, забрали в трудовую армию всех мужчин до 65-ти лет, невзирая на болезни, и тех, кто не был призван на военную службу в 1941 году. Вырвали из родных мест и разбросали по всему СССР.

В Беговатском районе, хлопкосовхозе Дальверзин-2, я могу свидетельствовать, были крымские татары из Судака, Ялты, Алушты, Феодосии. К нашему переезду туда от каждого региона в живых остались по одной-четыре семьи из нескольких членов. В июне-августе 1944 года умирало от трех до девяти человек ежедневно, о чем рассказывали мне мой покойный свекор Сейдамет Афузов и моя супруга. Южнобережные крымские татары умирали семьями, никого не оставалось в живых из многодетных семей. Свекор был назначен комендантом похоронной группы, получил двух волов, арбу и двух рабочих. Хоронили с утра и до ночи, без выходных и праздников.

БОЛЬШЕ ПО ТЕМЕ: «От голода и эпидемий умерло 90% семей». Осман Мухтаров – о депортации 1944 года

Умирали от совершенно других климатических условий, без еды и близких, из-за воды из арыка или хауза (водоема – КР) со «всей живностью», дизентерии и малярии. Да еще крики и принуждения комендантов и начальства работать в более чем 40-градусную жару. Ведь не всех вывезли из собственного дома, кто был в гостях или еще где. Многим практически не дали ничего взять из дома за 15 минут сборов – приказ и щелкают затворы автоматов. Рассчитывали всех нас умертвить.

Все это прошло через мою личную жизнь. Я еще о многих издевательствах комендантов, в том числе и над собой, не описал…

Я хотел учиться с 1954 года очно, так как сестра вышла замуж за лейтенанта А.И. Ходжаева , с которым была знакома с Ленинабада. Он учился дома в лейтенантской школе и, закончив летное училище, получил назначение прибыть на два года в Мурманскую область, город Кандалакша. Он объяснил своему начальнику, что его невеста – крымская татарка. У своих начальников он получил добро, а в Беговате ему всячески препятствовали, грозили: вы поломаете свою карьеру, из-за жены не будет роста. Но он упорно настаивал и добился разрешения вывезти ее в Мурманскую область, где она так же ходила до 1956 года на подпись в комендатуру – крымских татар там, кроме нее, оказалась еще одна душа.

Ее мужу, как и «обещали», добро на поступление в летную школу не давали. Он писал рапорты. На третий год дали, но срезали на экзамене. Он опротестовал и просил разрешения на пересдачу, а его отправили в спецчасть, где ему один майор открытым текстом сказал: «Товарищ старший лейтенант, простите, вы при женитьбе испортили свою карьеру. О вас очень хорошие отзывы, как о думающем, знающем и умном офицере. Но я обязан перекрыть вам кислород. Не обижайтесь, это политика. Любите жену, как любили. О ней в вашем личном деле у нас хорошие сведения. Успокойтесь».

Это ли не дискриминация, преследование, геноцид?! Они, любя друг друга, прожили долгую жизнь. Он возмущался, но никогда не жалел, гордился своей женой, работал замкомандира авиаотряда в родном городе, скончался в мае 2009 года, сестра умерла на 10 лет раньше. Сказались горе, переживания, обида, что не смогла, как крымская татарка выехать на учебу, не стала врачом. Болела: гипертоническая энцефалопатия, онкология. В 45 лет вышла на пенсию как инвалид II группы.

БОЛЬШЕ ПО ТЕМЕ: «Мечтала жить на родине, а не мучиться на чужбине». Диляра Нурмамбетова – о депортации 1944 года

Я обвиняю комендантский режим, советскую власть, горжусь тем, что я родился крымским татарином и все унижения, притеснения терпел, как и весь мой народ, стремясь к знаниям и желая оказывать людям помощь, добро – всем, кто бы ни был какой национальности.

Уважаемый Мустафа агъа! (Фикрет Аметов здесь обращается к Мустафе Джемилеву как председателю Специальной комиссии Курултая по изучению геноцида крымскотатарского народа и преодолению его последствий – КР). Мне 80 лет, но я следил и слежу за Вашей судьбой и жизнью. Вам досталось намного больше, но ваш путь верен. Вы всего для народа добивались мирным путем, без крови! Вы наш национальный герой. На вас обижена незначительная часть, которая с вами не согласна. Среди них работают агенты КГБ (ФСБ – КР) России. Но простой люд за вас.

Дополнения к свидетельству

  • На дом и времянку есть описи БТИ за 1939 год и нотариально заверенный документ о приобретении этого дома. Всего было в достатке, так как папа был известным преподавателем, много лет работал директором, завучем, а в 1936 году отстранен от педагогической деятельности, как сын священнослужителя. Хотя закончил медресе в Бахчисарае и в городе Баку, знал русский, арабский, фарси, и, конечно, турецкий и азербайджанский. У нас с папиным братом, врачом Ибраимом Аметовым, 22 июня 1941 года призванным в советскую армию и прошедшим всю войну, было по 40 голов мелкого рогатого скота – анабаш. Это точно помню. Папа меня брал на сечим – отчет пастухов весной после смерти старшего брата. Курятник, кур много, сколько не знаю. Думаю, что папа был участником подполья, так как его все равно в 1946 году осудили решением тройки на 10 лет, основной аргумент – был и остался муллой.
  • Было страшно, нам ничего на зачитывали, был приказ всех крымских татар выселить за 15 минут, «быстрей выходите» и т.п., иногда прикладом автомата подталкивали к двери. Никаких других разъяснений, звучало еще: «госкомитет обороны». По сравнению с теми, кто был выслан, и кого я потом видел, мы взяли много чего и муки. Были люди без ничего, в полном смысле этого слова. Сопровождал офицер и два солдата-автоматчика.
  • Собрались у дороги, один дом был выше нашего, было 5-6 семей, среди них и многодетная семья из 8 человек, глава семьи партизан, расстреляли немцы. Они жили во дворе госбанка, фамилию я подзабыл, по-моему, Гайсин. У них в дороге умерло в вагоне двое детей-близнецов.
  • Я говорил в свидетельстве (о депортации – КР), что мы приготовили и вынесли 5 мешков-мест, мы, четверо, взяли по одному мешку, последний мешок остался у столба, от края дороги 50 метров. И как бы мы не просили донести этот мешок, нам не разрешили.
  • Машина грузовая ЗИС, погрузили вещи на нее и людей, и сзади в кузове солдат и в кабине солдат. Привезли на железнодорожную станцию Феодосии. Очень четко организовано было все. Если люди медлили, солдаты вещи забрасывали в вагоны и машина отъезжала. Погрузка шла одновременно в разных местах и на нескольких путях, и в каждом вагоне оказывалось примерно 60 человек – в два-три раза больше, чем при норме. Лежали на нарах в два яруса, плотно как селедки, один к одному, на одном боку. Как и рассчитывали, на ходу людей из машины грузили в один вагон.
  • Дядя Вели, тетя с семьей грузились на других путях и оказались совершенно в другом месте – кто-то на Урале, кто-то в Средней Азии. Половина нашего эшелона прибыла в Горький, другую половину направили северней, я забыл станцию.
  • Туалет, я это описывал в свидетельстве. Ведро с мукой мама освободила и устроила ширму через 2-3 часа после отправки, сказала: «Тут, джемаат (люди, народ – КР) будет наш туалет, извините, мужчины, старики, и мы вас извиняем». Все это и другое, а также о вентиляции я писал в свидетельстве: смерть одного не старого больного была именно из-за пыли и нехватки воздуха.
  • В вагоне о воде разговор был только тогда, когда вывезли за Крым и открыли двери. Проблема воды была на всем пути следования. В начале я искал ее с четырьмя чайниками, по два в каждой руке, потом научился ориентироваться быстро находить водонапорную башню.
  • На третьи сутки нашли две полоски жести. Один ставили под два кирпича, другой – сверху, внизу делали топку и пекли лепешки, кипятили, варили кофе. Делились всем. Изо дня в день приспосабливались больше – сделали одну, а после две мангалки. Военные, узнав, однажды все это забрали и выбросили. Но мы уже научились выживать: опять все это восстановили и были осторожнее, на этом до конца следования что-то себе готовили. Всего два раза давали горячее – уху из зловонной рыбы. Хлеб был ржаной, тоже один-два раза.
  • Смерти были, но тела забирали. В соседнем вагоне было много мужчин, и они, видимо, готовились рыть могилу. Узнав о цели скопления 3-4 человек, всех разогнали, а труп унесли. На одной станции труп отдали мусульманину, казанскому татарину. Он сам отозвался, искал, где есть мертвый, так как видел, как во время следования состава военные оставляют трупы среди путей, а другие специально отвозят на свалку мусора. Тогда он поклялся и пришел нам, как велел его старый отец. Он все утверждал: «Я мусульманин, мы все сделаем по шариату».
  • Я в свидетельстве писал, что распределение шло по счету голов. Как скот нас поселили всех в четырех бараках, наш был без крыши, другие достроенные. Громадные помещения как танцплощадки со столбами-подпорками для потолка, заполненные деревянными кроватями, кишащими живыми тараканами. Одна кровать на два человека. Хотя нас было пять человек – папа, дядя, я и мама с сестрой – нам указали две кровати. Привязали четыре палки и обмотали тканью, у мамы оказались и простыни. В этом бараке, думаю, было не менее 30 семей. Кровати стояли в три ряда, были и боковые кровати.
  • С нами в Ковровский лесопункт прибыло в спецвагонах наше районное начальство: секретари райкома, начальник милиции и другие партийные руководители, командиры партизан. Но они вскоре получили разрешение на выезд по своему желанию, выбор комендатуры.
  • Я писал в своем свидетельстве о моем родном дяде, брате мамы. Его семья с мамой, моей бабушкой, попала в Самаркандскую область, Карадарья. Ему разрешили туда выехать, это было в июле-августе. К его приезду его жена, моя бабушка, сын и две девочки умерли от всех ужасов депортации, голода, болезней, малярии, дизентерии, и он скончался меньше, чем через 6 месяцев от горя, утрат.
  • Зимой 1945 года нам выдали муки на каждого члена семьи много, по-моему, 10 килограмм, в других комендатурах дали пшеницей один раз, другого раза уже не было. Деньги в кредит – 5000 рублей на семью – мы не получали, но слышали. А кто получил тогда, это была стоимость 10 буханок хлеба, а когда отдавать – один килограмм пшеницы стоил один рубль. И очень душили, чтобы крымские татары погасили долг. Но так как это было невозможно, то государство списало эти долги.
  • О наказаниях. Видели, известно, что в каждой комендатуре висел большой стенд, где сообщалось: согласно решению ГКО №… и другое, за нарушение комендантского режима наказание 10 лет (супруга говорит, что было 20 лет каторжных работ). В 1946 году мой друг, он старше меня, Аблялим Феттаев женился и с супругой уехал в Узбекистан, их в дороге поймали и обоих осудили на три года лагерей строгого режима. А моя свояченица, покойная Эсма Сейдаметова в 1948 году поехала за пять километров к родственникам и подруге на свадьбу, ее в дороге опознали – татарка, сообщили в милицию города Беговата, посадили за решетку. Хорошо, что ее папа был влиятельный человек, партизан, он с комендантом нашим приехал в райцентр и ей присудили пять суток.
  • Супруга моя рассказывала, что Джеваир , обрученную девушку, изнасиловал Смаилджан , завмаг и вскоре приехал сватать. Она отказалась. Смаилджан не уехал, собрал стариков, ее уговорили и они поженились. Она сейчас жива, 82 года, ее фото публиковалось в наших газетах.
  • Я в 1960 году закончил медицинский институт, работал врачом, главврачом. главным специалистом облздравотдела. Был дважды представлен облсоветом и Ленинабадским обкомом КПСС на заслуженного врача республики. Однажды обсуждался вопрос о награждении орденом Ленина, от решения уходили, не знаю, по национальному ли признаку или нет. Но к 50-летию был награжден медалью «За трудовую доблесть», то есть «жил, в масле катался», но с 1944 года мечтал и стремился в Крым, в Судак. Строил планы обустройства, но никогда не думал, что будут чинить столько препятствий, особенно, когда все депортированные народы (кроме советских немцев, турок-месхетинцев и крымских татар – КР) были возвращены и восстановлены в правах, а про нас «забыли». Сталина уже давно нет, но приехавших в Крым крымских татар опять дважды, трижды выселяли насильно с избиениями. В одном информационном письме Национального движения писали, что в Крыму прописали 12 человек, но за это время посадили 15.
  • Один из моих предков по отцу был къадий (судья – КР), проживал в Кадиковке, то есть в Къадикой (село под Севастополем, сейчас один из городских микрорайонов – КР). В Къадикой жили несколько поколений моих предков, частью клана переехав из Карасувбазара (Белогорска – КР) в Балаклаву. Их, конечно, уже давно нет, часть уничтожила российская власть, другую часть – советская. И мне Ленинабадский облисполком в 1991 году дал отношение, письмо к председателю горисполкома с просьбой обеспечить жильем, трудоустроить ветерана, заслуженного врача. И что исполком гарантировал Севастополю предоставить аналогичное жилье для нужд города. Меня включили в списки льготников, и я в мае 1993 года получил трехкомнатную квартиру, не имея прописки, был принят на работу – не было врачей моей специальности. И по сей день работаю, сегодня– 5 сентября 2009 года – последний день, мне исполняется 80 лет, собираюсь уволиться.

КР в YouTubeКР в FacebookКР в мобильном

Уважаемый читатель, историк. Еще очень много горя и унижений было во время комендантского режима. Так я чуть не угодил на 20 лет каторжных работ во время учебы в Ташкенте. Подействовали лесть и просьба: моя вина в том, что я хочу учиться!!! – меня выпустили меня из камеры. Было много плохого, оскорбляющего и унижающего, но все равно я стал врачом высшей категории, которую подтверждал пять раз.

Мне 80 лет, работаю, у меня трое детей, шесть внуков, супруга.

(Воспоминание от 5 сентября 2009 года)

К публикации подготовил Эльведин Чубаров , крымский историк, заместитель председателя Специальной комиссии Курултая по изучению геноцида крымскотатарского народа и преодолению его последствий

Предыдущая «Я обвиняю комендантский режим, советскую власть». Фикрет Аметов – о депортации 18 мая 1944 года
Следующая В Крыму начался первый этап ограничения подачи воды

Нет комментариев

Комментировать

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *