Зеврий Хайбуллаев: «Хочу, чтобы дети и внуки помнили, откуда родом их предки»


18-20 мая 1944 года в ходе спецоперации НКВД-НКГБ из Крыма в Среднюю Азию, Сибирь и Урал депортировали всех крымских татар (по официальным данным – 194 111 человек). В 2004-2011 годы Специальная комиссия Курултая проводила общенародную акцию «Унутма» («Помни»), во время которой собрала около 950 воспоминаний очевидцев депортации. публикуют свидетельства из этих архивов.

Я, Зеврий Хайбуллаев , крымский татарин, родился 5 октября 1934 года, уроженец деревни Хайто (Тыловое) Байдарского сельского совета Балаклавского района Крымской АССР.

Я являюсь свидетелем тотальной депортации крымскотатарского народа 1944 года, осуществленной сталинским коммунистическим режимом бывшего СССР.

На момент выселения нас было двое: мать Эмине Джемалиддинова (1910 г.р.) и я, Зеврий Хайбуллаев.

Утром 17 мая дедушку Джемалиддина пригласили в Байдарский сельский совет и вручили ему извещение о смерти его сына, Исмаила Джемалиддинова . Это был мой дядя, он служил на Черноморском флоте. Прямым попаданием немецкой бомбы на корабле погибли все 50 моряков. Сельский совет обещал помочь его семье, у него осталось трое детей. К вечеру собрались все родственники и плакали всю ночь, кое-кто уснул под утро.

18 мая 1944 года, рано утром, пришли два вооруженных солдата и офицер. Ничего не объяснив, они приказали всем быстро одеться и следовать за ними. Хотя офицер знал о том, что эта семья получила извещение о смерти дяди, из дома ничего взять не разрешили. Под оружием погнали всех в конец села (оно было маленьким, проживало в нем около 50 семей). Когда нас туда привели, все были уже там.

Самый старший из офицеров видел, что мы пришли без вещей и приказал одному солдату сопроводить дядю Сервера домой. Он сходил и принес немного вещей и продуктов питания: муку, крупу и фасоль. Через два часа солдаты проверили и убедились, что в селе татар не осталось, кроме Нины Биляловой , которая была единственной русской в деревне. Дали команду садиться на автомашины «студебеккеры» и повезли в сторону Севастополя.

Через три или четыре часа нас привезли в Бахчисарайский район на станцию Сюрень. Многие вагоны были уже переполнены крымскими татарами, нашли несколько пустых вагонов и погрузили нас в них. Молодежь поднялась на верхние полки, а старики остались внизу. Вагоны были грязные, обтянутые колючей проволокой, они не были предназначены для перевозки людей. Ближе к обеду эшелон тронулся.

Когда поезд останавливался, кормили один раз в сутки. Это был суп, который не каждый мог получить – не было посуды. У кого не было чашки, тот использовал куртку, стаканы, банки. Когда умирали люди, на стоянке солдаты ходили и забирали их тела.

В начале июня нас привезли на станцию Орта-Авул Ташкентской области УзССР. Нас 15-20 семей оставили там, а поезд поехал дальше. К вечеру пригнали несколько телег (кокан-арба), и нас привезли в ГЭС. До нас военнопленные копали канал для будущей ГЭС. Для них было построено несколько землянок. Нас поместили в них, по несколько семей жили в одной землянке. Людей погнали копать канал. Через 2-3 месяца люди начали заболевать дизентерией и малярией, потому что не было никаких условий. В день умирало от пяти до десяти человек разного возраста. Хоронить их было некому. Две более здоровые женщины и двое шестнадцатилетних парней копали могилу в 30-40 см, и хоронили сколько успеют, остальных оставляли на следующий день.

Спустя 3 месяца по распоряжению коменданта нас 5 семей отправили на другое место жительства. За второй ГЭС находилось подсобное хозяйство «Избомкомбинат». Там мы прожили до 1945-го года. Мать работала в овощной бригаде. В середине лета стояла 45-тиградусная жара, мать и я сильно заболели малярией. При помощи бригадира овощной бригады нас отправили в город Ташкент (каждый день из города приезжала машина за овощами).

Мы приехали к вечеру и ночью скорой помощью нас отправили в Ташкентскую больницу. Пролежали в больнице один месяц, и нас выписали домой. Вышли на трамвайную остановку и не знали куда ехать. В приемном отделении больницы никакого адреса не дали. Адреса подсобного хозяйства «Избомкомбината» не знаем, и еще мать не знала ни русского, ни узбекского языков. Сели на трамвай и поехали, но куда ехать не знаем, приехали на остановку «Воскресенская», пересели на другой трамвай и поехали дальше. Потом, через 17 лет, после того как отменили комендантский режим, я узнал, что лежали мы в Гулистанской больнице за Беш-Агачем. Наш маршрут был таким: больница Гулистанская – остановка Воскресенская – остановка Туркентский рынок. По этому маршруту ездили мы ровно шесть дней, ночевали где-попало: на улице, рыночных прилавках, кто-то пускал в сарай. Когда на седьмой день у матери закончились деньги, и мы остались без куска хлеба, она сняла свои хорошие туфли и продала их за 900 рублей (буханка хлеба стоила 100 рублей). С женщиной, купившей туфли, мы пошли к ней домой, она отдала деньги и два куска хлеба, намазанных сливочным маслом. После этого снова вернулись на рынок. Мать купила себе за 50 рублей тряпичные тапочки, я ходил босиком.

Когда мы разговаривали на крымскотатарском языке, к нам подошла старушка и начала расспрашивать откуда мы. Мама подробно рассказала о нас. Мы попросили ее пустить нас переночевать, но она сразу ушла, сказав, что еще вернется. К вечеру она пришла и пригласила нас домой. Эта крымскотатарская семья была раскулачена в 1937 году и выслана в Среднюю Азию. Муж умер в 1940 году, из пятерых детей остались двое: дочь сорока лет и сын 30 лет. Она работала на текстильном комбинате. С большим трудом взяв отпуск на 3 дня без содержания, она помогала нам найти родственников.

В первый день мы поехали в больницу, узнать откуда нас привезли, но безуспешно. Таким образом, два дня ходили по Ташкенту и искали сами не зная чего. К вечеру третьего дня отправились в сторону железнодорожного вокзала. Когда дошли до моста, я уже не мог ходить, весь был опухший. Положив меня под мостом, на краю тротуара, они предупредили, чтобы я лежал, пока не вернутся. Сами же пешком отправились по направлению 5-го трамвая. Издалека мать случайно увидела высокие дымоходные трубы «Избомкомбината» и узнала откуда нас увозили в больницу (когда нас привозили на комбинат она увидела и запомнила эти трубы).

Она прошла проходную, охранники комбината без разговора пропустили ее. Охрана и сотрудники знали, что дядя Шаюп Джемалидинов искал нас. Встретив маму, дядя послал двух человек с носилками за мной. Это событие в моей жизни можно считать чудом. Если бы не эта женщина и увиденные нами трубы, мы бы погибли.

На второй день утром нас увезли в подсобное хозяйство. Оказалось, что неделю назад, утром, от болезней умер дедушка Джемалиддин, а к вечеру умерла бабушка Фазиле .

Среди крымских татар председатель колхоза стал искать специалистов: плотников, монтеров и трактористов. Согласовав с комендантом, председатель направил дядю Сервера в колхоз работать трактористом (в 1940 году он учился на тракториста в Карасубазаре.

В конце лета 1945 года мы и еще три семьи переехали в колхоз имени Сталина. Нас поместили в старую заброшенную баню, полы и стены забетонированные, жили, постелив солому.

Через месяц первой от болезней и голода умерла Васфие Джемалиддинова (25 лет), через несколько дней умерли Фатиме Джемалиддинова (18 лет) и невестка Сабире Джемалиддинова (30 лет), оставшихся ее троих детей отдали в детский дом.

В конце 1945 года я пошел учиться в 1-й класс узбекской школы. В 1955 году закончил 10-й класс на узбекском языке. В этом году не смог поступить в вуз – не разрешил комендант.

После отмены комендантского режима в 1956 году я поехал в Ташкент поступать в САГУ (Среднеазиатский государственный университет) на исторический факультет. Сдал успешно экзамены, меня зачислили на 1 курс, и я поехал домой. Там я встретил одноклассника Хакима Абдусматова (по национальности таджик). Он предложил поехать с ним учиться в Астраханский рыбоперерабатывающий институт по направлению. Я согласился, потому что проезд, питание и одежда были на гособеспечении. На следующий день мы поехали в университет и зашли к декану. Он вызвал секретаря в зал заседания для оформления документов. Другу, оформив документы, сразу дали направление. Потом я отдал паспорт секретарю. Перелистав его, она сразу зашла к декану, быстро вышла и сказала, что мне туда ехать не разрешается. Дело в том, что на последней странице паспорта было разрешение проживать только на территории Узбекской ССР. Я разнервничался, обиделся и, погорячившись, забрал документы с университета и уехал домой.

КР в YouTubeКР в FacebookКР в мобильном

В конце августа сдал документы в Ташкентский хлопкоочистительный техникум. С 1-го сентября был зачислен на 3-й курс. В начале октября нас отправили на сбор хлопка в Сырдарьинскую область. Через неделю там мне вручили повестку в военкомат, и я вернулся в Ташкент. В военкомате мне дали вторую повестку с вещами, и в середине октября я попал служить в город Пятигорск. Через месяц меня отправили в Ставропольский край, в город Невинномысск (мою фамилию писали Гайбуллаев, Кайбуллаев, а с 10-го класса – Хайбуллаев, 1936 г.р. В 1988 году на основании свидетельства о рождении, запрошенного из Севастополя, стали писать Хайбуллаев, 1934 г.р.). Там начали строить химический завод. Из Ташкента нас было 10 образованных и годных для военной службы солдат. Остальные были негодные для военной службы и поэтому часть называлась ВСО (военно-строительный отряд) №1072 (без погонов). Начали там работать: копали траншеи, носили кирпичи, мешали раствор – 8-часовый рабочий день.

Через полгода начальник части вызвал меня к себе. Войдя к нему, я увидел человека в гражданской одежде. Как я зашел, начальник части встал и вышел, сказав, что у него дела, а вы мол побеседуйте. Тот человек начал меня расспрашивать: откуда мы приехали, сколько у нас крымских татар. Я ему сказал, что крымских татар у нас 10 человек. В ответ он признался, что знает о нас все и добавил, чтобы я с ним сотрудничал, докладывал об их настроениях, с кем встречаются. Если согласен, показал бумажку для ознакомления и назначил встречу через месяц. Заметил, что у меня будет постоянный (круглосуточный) пропуск. Я, конечно же, сразу отказался, сказал, что у меня старая и больная мать, у нее нет кормильца. Скоро она должна выслать медсправку, и меня отпустят домой. Он покачал головой, сказал, что ему очень жаль, только о нашем разговоре никто не должен знать – это государственная военная тайна и заставил подписать одну бумажку.

В 1957 году, через полгода, в Советском Союзе было сокращение военнослужащих на 1 млн 200 тысяч человек, и нас тоже отпустили домой.

С сентября я продолжил учебу с 3-го курса, в 1959 году закончил, отправили в Наманганскую область, поселок Джамашуй, где отработал старшим мастером 3 года. В 1962 году вернулся в Ташкент и устроился на завод «Ташсельмаш (выпускает хлопкоуборочные машины), месяц проработал мастером, 5 лет технологом цеха №11, 10 лет старшим мастером, а потом начальником участка до сентября 1988 года.

В ноябре 1988 года с семьей вернулся в Крым и купил дом в Симферополе, где и сейчас проживаю.

По возвращению в Крым со стороны государства не было никакой помощи. Очень долго не прописывали, каждую неделю комиссия райисполкома рассматривала вопрос о прописке, людей унижали, подолгу стояли в очередях. Я был членом партии, но меня не ставили на партийный учет, чем нарушался партийный устав. Несмотря на огромную очередь в райисполкоме, я вошел, бросил партийный билет на стол и ушел, но меня остановили и прописали.

Во время войны из моей семьи умерли:

– отец Хайбулла Ислямов (1901 г.р.), погиб на Перекопе в начале войны;

– дядя Исмаил Джемалиддинов (1920 г.р.), погиб в Черном море, 17 мая 1944 года получили извещение о смерти;

– дядя Энвер Джемалиддинов (1922 г.р.), в 1940 году был призван в армию и с начала войны никаких сведений о нем нет.

Дядя Месфер Ислямов – участник севастопольской обороны.

Со стороны государства по национальному признаку я испытал такую дискриминацию:

– отказ при поступлении в вуз в 1955 году, а затем отказ направить учиться в Астраханский институт;

– отсутствие доверия во время военной службы к крымским татарам, за нами постоянно наблюдали;

– в 1970 году я работал старшим мастером и одновременно был секретарем партийной организации цеха № 11. За хорошую работу, предложили поехать в ГДР по туристической путевке (всего было 10 путевок). Я согласился, но в последние дни мне отказали, сказав, что вместо 10 дали 9 путевок (хотя ездило 10 человек);

– в 1972 году я стоял в очереди на получение машины первым, но парторг завода Тажиев меня вычеркнул, сказав, что машина ему нужна для поездок на крымскотатарские собрания.

Я очень коротко написал, потому что мне не позволяют здоровье и нервы. Таким образом, государство лишило нас детства, образования, культуры, и украинское государство продолжает этим заниматься. Но несмотря на все трудности, я собираю всех своих троих детей и десятерых внуков, и мы ездим на встречу односельчан. Я хочу, чтобы они помнили откуда родом их предки и никогда не забывали об этом, передавая из поколения в поколение.

(Воспоминание от 3 марта 2010 года)

К публикации подготовил Эльведин Чубаров , крымский историк, заместитель председателя Специальной комиссии Курултая по изучению геноцида крымскотатарского народа и преодолению его последствий

Предыдущая Зеврий Хайбуллаев: «Хочу, чтобы дети и внуки помнили, откуда родом их предки»
Следующая Депутат Госдумы России назвал заявление Порошенко о возвращении Крыма «пустыми обещаниями»

Нет комментариев

Комментировать

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *