«Хочешь жить – ползи». Рассказ российского военного, вернувшегося из плена в Украине


Россиянин, 23-летний Андре й К., попал в плен к украинским военным на третий день войны, 26 февраля. Он был ранен в ногу в Черниговской области, его выходили украинские врачи. В конце апреля его обменяли как военнопленного. Вернувшись в Россию, он встретился с корреспондентом проекта русской службы Радио Свобода Север.Реалии и рассказал, как попал на войну, что с ним было в плену и почему после всего этого он пока не может уволиться из армии (по этой причине Север.Реалии не указывает его настоящие имя и фамилию).

Андрей , широкоплечий и на вид вполне здоровый. Лишь слегка прихрамывает: на днях он поедет в самарскую больницу, чтобы наконец-то убрать из ноги спицу, которую ему поставили украинские медики. Говорит, что мог бы и не остаться ходячим, да и вообще выжил благодаря человечности «врага». Теперь к нему благосклонно и российское государство: за участие в боевых действиях и ранение ему полагаются льготы и компенсация в три миллиона рублей.

Летом 2021 года он окончил университет по специальности ветеринар. В вузе у него была активная студенческая жизнь: конкурсы талантов, разные выступления, творческие секции. Получил диплом и потом работал на ферме с коровами. В армию Андрей попал случайно: осенью 2021 года он отправился в военкомат, чтобы после учёбы снова встать на учёт по месту прописки.

– В военкомате я проходил по коридору, а навстречу шёл мужик в гражданке. Он взял у меня паспорт и спросил, куда я иду. Я честно ответил, что собрался встать на воинский учёт, назвал кабинет. Женщина там мне только бумажки должна была оформить, а в итоге он туда вместе со мной зашёл и сказал: «Этому парню две повестки». Потом оказалось, что он занимается набором на срочную службу, а в армии жёсткий недобор, – рассказывает Андрей. – Деваться мне было некуда, короче. Я понимал, что не хочу на срочку, терять год и служить с детьми, у которых в 18 лет ещё ничего в голове нет – я прекрасно помню себя в этом возрасте. В итоге прошерстил интернет и понял, что можно выбрать два года по контракту вместо срочной службы.

Сперва его распределили в пехоту, но, когда он пришёл подписывать контракт, то, узнав про высшее образование Андрея, его отправили к командиру минометной батареи.

– Мы поднялись к командиру, а тот спрашивает: «Компьютером владеешь?» Я отвечаю: «Ну, да». Так я стал «хакером» – это такой внештатный писарь батареи. Сидеть в «ворде» или «экселе» – чем не служба-то? Особенно зимой, когда все куда-то ездят, а я могу пить чай, кофе и балдеть в тёплом помещении, не парясь.

Контрактная служба началась в конце 2021 года. И уже в декабре, по его словам, среди военных ходили слухи, что их готовят к командировке.

– Мы свои вещи собирали. Я всё так же сидел за бумагами, пока у остальных проходили РТУ (ротно-тактические учения. – СР): ребята выезжали на полигон, тренировались. Но это было, скорее, для «галочки», – считает он.

В обещанную командировку, которые называли «учениями», бригада из Самарской области отправилась в начале февраля 2022 года. Эшелоны несколько недель стояли под Брянском, в 200 километрах от украинской границы. Всё это время они «выходили куда-то с миномётом и сдавали нормативы», говорит Андрей. Сам он считал все тренировки обычной показухой, потому что проводили их только перед визитами какого-нибудь командующего армией или военным округом.

Телефоны у всех должны были забрать ещё по пути в Брянскую область. На деле вплоть до 21 февраля – именно в этот день вечером Владимир Путин признал «независимость» группировок «ЛНР» и «ДНР» – командиры «давали поблажку», и солдаты могли созваниваться с друзьями и родными.

Президент России Владимир Путин

Андрей звонил родителям за шесть дней до войны, 18 февраля. Ответила мать, вся в слезах. Оказалось, умерла бабушка. Он попытался отпроситься у командира на похороны, хотя бы на один день, слетать самолётом туда и обратно. Но ему отказали.

– В тот вечер 18-го февраля я вышел из палатки, сел рядом с ней, закурил, а слёзы ручьём потекли, – вспоминает он.

Только через неделю Андрей понял, почему получил отказ.

Из лагеря в Брянской области они уехали 21 февраля.

– Только тогда у нас началась какая-то серьёзная подготовка: мы спали по 3-4 часа, мины готовили, чистили технику, патроны получали. 23-го командир поздравил нас с праздником, и сразу же раздалась команда «по машинам». Нам повязали ткань на глаза, чтобы мы ничего не видели. Конечно, я спрашивал у старшего сержанта, куда нас везут. Тот, видимо, знал, но не хотел пугать. Он говорил, что едем в «ЛНР» и «ДНР», мол, это теперь часть России. Я не исключал «испорченного телефона». Нам сказали, что теперь мы миротворцы и пообещали платить 17 баксов в день, – вспоминает он. – Мы заехали в Сумскую область как на параде – ни единого выстрела. Периодически останавливались перед населёнными пунктами. Разведка залетала, смотрела, есть ли позиции.

В плен он попал в Черниговской области под Нежином.

– Мы ехали колонной, подъезжали к городу, там был мост, первая машина заметила движение и открыла огонь. Мы развернулись и ушли в соседний посёлок, потому что в миротворческой бригаде не должно быть больше сотого калибра, то есть наши миномёты были максимум 82-го. Тяжелого вооружения нет, а БТР с РПГ расколупать – как нечего делать. Мы затихарились, а на следующий день снова поехали к Нежину. Я тогда ещё у сержанта поинтересовался, куда мы едем. Он мне сказал: «Вроде на переговоры». Потом выяснилось, что подполковник, который с нами был, потерял рацию, а мы поехали за ней. Что странно – рацию ему отдавали украинцы, – продолжает Андрей. – Когда мы прибыли на то же место, я сразу автомат зарядил и на предохранитель поставил – чувствовал, что-то произойдёт. И действительно – нас снова начали обстреливать. Я сел ближе к кабине, где тент закрытый, и увидел, как он начал в дуршлаг превращаться. А противника я не видел. Потом загорелся ящик с минами, старший сержант предупредил об этом, я за ним в кабину полез. И упал. Потом всё как в тумане, ничего не помню.

Следующее воспоминание: стоит на дороге, проверяя, цел или нет.

– На мне был только ремень от автомата, а сам автомат лежал в стороне. Я пошёл за ним и понял, что не могу ступить на ногу. Одежда целая, только штанина намокать от крови начинала. К моему «калашу» подбежал ВСУшник, направил на меня автомат и сказал: «Хочешь жить – ползи». Я не помню, как я полз, но помню, как меня взяли за броню, закинули в пикап, забрали документы. Потом я сознание потерял.

Очнулся от боли в каком-то подвале. Испугался, начал кричать, чтоб мне не резали ногу, сохранили её. В темноте я разглядел, что это были две медсестры и одна женщина в гражданском. Они мне сказали, что всё нормально, мне просто повязку накладывали. Потом они попросили мой номер, чтобы родителям позвонить и сказать, что я живой. Трубку взяла мама, ей передали, что я живой, дали мне поговорить. Я старался спокойно себя вести, хотя состояние очень хреновое было, еле говорил. Сказал, что мне первую помощь оказывают.

Затем я несколько дней отключался и просыпался, только когда меня будили, чтобы обезболивающее дать или спросить, хочу ли я есть. Но мне хотелось только пить, от таблеток сушило. Спустя какое-то время я пришёл в себя после всей этой нервотрёпки. Пришла врач и сказала, что командир дал добро, и что меня отвезут в больницу. Мне дали телефон с надписью «боец со старой дороги» – это, видимо, то место, где нас дважды обстреляли. Звонил наш майор, удостоверился, что я жив. Потом выяснилось, что меня хотели обменять. Меня одного на двух офицеров и контрактника. Но какая-то из сторон отказалась или передумала.

Затем привезли меня в больницу. 3 марта меня там осмотрели полностью, оказалось, что у меня ещё и вывих плеча был.

Обмен военнопленными «144 на 144» между Украиной и Россией, 29 июня 2022 года, фото Главного управления разведки МО Украины

– Украинцы хорошо относятся к военнопленным?

– В больнице – да.

– А где нет?

– В КПЗ (камера предварительного заключения. –СР). Это, наверное, было самое худшее время. В камерах было очень холодно. Одеяло с матрасом у меня забрали, оставили только подушку, а сами нары – железные. Но я всё равно спал постоянно, потому что хотелось есть. Кормили один раз в день, только кашу давали. Я в итоге пневмонией заболел. Больница по сравнению с КПЗ – это просто санаторий… 11-го марта меня привезли в Чернигов в гражданской машине, в наручниках и с мешком на голове. На следующий день отправили в Киев на допрос. Спрашивали, как попал в Украину, какая у меня должность – похоже, это нужно было для карточки военнопленного. В Киеве я пробыл до 18-го числа. Потом меня забрали в СИЗО.

Вообще в Киеве три СИЗО для пленных: «Киевское», «Спортзал» и «СБУ». В «Спортзале» самое жесткое обращение – там избивали, а «Киевское» было «показательным»: для репортёров, «Красного креста» и так далее. Мне рассказывали, что в «Спортзале» пленные всегда лежали с шапкой на глазах и получали дубинкой перед каждым допросом. Кормили двумя ложками каши в день. Я видел парня из «Спортзала», он килограмм 30-40 сбросил за два месяца. (Украина и Россия взаимно обвиняют друг друга в пытках военнопленных. Организация Human Rights Watch в одном из своих докладов утверждает, что зафиксировала два случая смерти украинских военных, подвергавшихся пыткам – Cевер Реалии). А у нас даже телевизор стоял.

Некоторых избивали перед допросами. Кому как повезёт. Мне вот повезло, меня не трогали, что странно. Впрочем, я ни одного патрона не потратил, да и взяли меня в самом начале. Может, из-за этого.

– Как тебе удалось вернуться из плена?

– По обмену пленными. В СИЗО из нашей камеры, где сидело 13 человек, только меня одного забрали и повезли в Запорожье. Там СБУшники посадили 50 человек, включая меня, в автобус, дали мешки мусорные, полупрозрачные, сказали: «Надевайте на голову так, чтобы удобно было дышать». 19 апреля нас обменяли.

Российская сторона повезла нас в Севастополь. Доехали мы под радостные крики в кузове. Нас сразу же отправили на аэродром, затем на пассажирском военном борте в Москву, дальше в Подольск, потом в госпиталь в Екатеринбурге. 17 мая я уже в Самаре был, сразу же взял отпуск и уехал к родне в Тольятти.

– На какие допросы тебя водили после возвращения в Россию?

– Нас допрашивали военная прокуратура, военная полиция, военно-следственный отдел. Вернувшиеся пленные со всеми структурами общаются в Москве. Военная полиция сотрудничает с «Красным крестом», поэтому она больше по существу спрашивала: как кормили, в каких условиях держали. У военно-следственного отдела вопросы про применение оружия, наёмников. А ФСБ спрашивало и то, и другое – в общем, про всё подряд. Проверяло, подписывали ли мы какие-то бумаги, потому что тех, кто сидел в «Спортзале», заставляли подписывать договор о сотрудничестве с СБУ. А я только протоколы подписывал по обвинению по ч. 2 ст. 110 УК Украины (Посягательство на территориальную целостность и неприкосновенность Украины. – СР). Это обычная статья, после которой тебя признают военнопленным. Пока у тебя нет статуса военнопленного, с тобой могут делать всё, что угодно. А после того как признали, уже работает конвенция о военнопленных.

– Рассчитывал ли ты вернуться из плена?

– Естественно. Пессимистических настроений и мыслей, что я не жилец, не было. Разве что, до статуса военнопленного, когда украинцы говорили, что мне могут дать по статье от 7 до 10 лет. Я тогда прикинул и решил, что в 33 года выйти – это ещё нормально. Да и делали бы они мне операцию, если бы хотели убить?!

В начале марта на канале Нежинского городского округа Украины вышел сюжет, одним из героев которого был пленный Андрей. В этом сюжете и он, и другие российские военные признают, что Путин использовал их как пушечное мясо. «Нас использовали, не говорили правду, не говорили конечные цели, которые нас ждут, что мы должны были делать. Я не хочу этой войны. Я никого не убивал. Да и не нужно воевать вообще, не нужно идти на Украину воевать», – сказал Андрей в этом коротком интервью.

– Это всё правда, потому что я только 26-го числа увидел, что мы в Черниговской области. Мы ехали в кузове и не знали, где находимся. Лично у меня не было информации. Может, кто-то из военных званием повыше знал, но точно не обычные солдаты, – объясняет он Север.Реалии. – Что касается целей этой «спецоперации» – мы же не видели этого обращения. Я никогда не лез в политику, знал про 2014 год и Донбасс, но в подробности не вдавался, потому что это просто вне моих интересов. Я всегда считал себя аполитичным.

– Как ты считаешь, эта война нужна России?

– В любом конфликте гибнут люди, что с одной, что с другой стороны. Я никогда не задумывался и не знаю, нужно ли это глобально. Думаю, это нужно кому-то конкретно. Наверное, людям с Луганска и Донецка. По Минским соглашениям не вся техника была отведена, а мирные жители находились в постоянном страхе: сегодня тихо, а завтра снова что-то начнётся.

Андрей говорит, что не знает мнения остальных украинцев, поскольку он разговаривал только с медицинским персоналом.

– Мне там байки рассказывали – мол, у нас за пять кило сахара бабку в подъезде убили. Когда я был в СИЗО, телевизор показывал только три канала. И все они показывали одно и то же. Только новости. В какой-то момент крыша начала ехать. Гимн обычно по три раза играл, бывало, что и час идёт. Когда надоедало, то мы свой начинали петь. В свободное время мы подбадривали друг друга, читали книги, которые нам давали: Лобковского, «Ни Сы», «Помнить о больном» Лихтенштейна, детективы Чейза.

– Планируешь ли ты служить дальше или будешь разрывать контракт?

– Я не смогу его разорвать. Я же контракт выбрал вместо срочной службы. Если разорву, то придётся срочную дослужить. В моём случае один день срочки равен двум контрактным. Если я разорву контракт, мне надо будет ещё почти восемь месяцев отслужить. А сейчас я во время службы просто здоровье поправляю.

Плюс сейчас из нашей части в приказном порядке вроде в Украину не отправляют. Недавно у меня офицер спрашивал, разбираюсь ли я в компьютерах. Ему нужен человек, который будет заниматься бумагами для раненых. Если меня возьмут, то это было бы круто. После того, как мне спицу вытащат, я на три недели скатаюсь в санаторий, а там видно будет.

– Чем ты планируешь заниматься после того, как закончится контракт?

– У меня много кто спрашивает, но я пока не знаю. Раньше я работал с коровами. На ферму к ним я уже не вернусь, потому что там всё время надо быть на ногах, да и может от какой-нибудь шальной копытцем прилететь, опять в больницу придётся возвращаться. А от работы в клинике я не получаю удовольствия, значит, сейчас идти ветеринаром нет смысла. Может, в аспирантуру пойду. Тем более, у меня будут льготы как у участника боевых действий, ещё жду документы на статус «ветерана».

– Знаешь ли ты, как российские военные обычно относятся к украинским военнопленным?

– Когда нас меняли, из 50 человек только десяток был в российской форме военной. Остальные – кто в чём. Немытые, нестриженные. Навстречу нам шли украинские – все были чистые, побритые. Понятное дело, что это могли сделать показушно, но почему тогда с нами этой показухи не было?

– Как ты привыкал к мирной жизни?

– Когда я лежал в Подольске, мне часто казалось, что слышу сирену, как при воздушной тревоге. В пальцах кололо. Мне врачи говорили, что это нервное. Мы с одним парнишкой там от бессонницы мучились. Бахнули успокаивающего в три раза больше нормы, кое-как нас вырубило.

Ещё помню, что на 9 мая было жарко дома, я открыл форточку и услышал салют – тогда мне тоже не по себе стало, «моторчик» забился. Даже когда закрыл окно, всё равно в голове проносились картинки из больницы, потому что в те дни я слышал, как наш самолёт бомбил город.

– Как человек, побывавший на фронте, ты можешь сказать что-то про военных Украины и России? Ты ведь наверняка в курсе, что сейчас с обеих сторон демонизируется образ бойца противника. Веришь ли ты, например, в зверства в Буче?

– Ко мне хорошо относились, с прямой агрессией от украинцев я не сталкивался. Но думаю, наши зверства – это бред. Про насилие над девочками нам ещё медсёстры рассказывали. Я понимаю, что военные могут быть безбашенными, но не до такой же степени! У нашего старшины в каждом посёлке по «бабе» было. Но всё это добровольно. Он там приходит с бутылочкой вина, типа «романтик». Думаю, что просто везде есть ****** (уроды).

– В «укронацистов», как я поняла, ты не особо веришь?

– Почему же? А «Азов»? Ну, там тоже есть нормальные. Не все, конечно, но есть…

Точных цифр, сколько российских и украинских военных находятся в плену, нет. По данным правозащитников, в российских СИЗО и колониях могут сейчас быть до 7 тысяч как военных, так и гражданских украинцев. По словам министра обороны России Сергея Шойгу, за время войны в плен сдались 6489 украинских военнослужащих, эти данные были обнародованы в начале июня. По данным вице-премьера Украины Ирины Верещук, в плену российской армии могут находиться около двух тысяч украинских военных (эти данные так же были озвучены в июне), двумя месяцами ранее она же заявляла, что в плену в Украине находятся около 700 пленных российских солдат и офицеров. С начала войны обе стороны неоднократно обвиняли друг друга в бесчеловечном отношении с военнопленными, хотя их права должны соблюдаться в полном объеме в соответствии с Женевскими конвенциями. Согласно международному праву, любые виды пыток и жестокого обращения с военнопленными однозначно запрещаются, и к ним должен быть немедленно допущен Международный комитет Красного Креста.

В российском плену находятся больше тысячи украинских солдат, защищавших «Азовсталь», немалая часть из них служила в полку «Азов». В России подразделение признано «террористической организацией» и запрещено, потенциально это может означать, что российские власти могут преследовать военнослужащих полка как террористов.

При этом 29 июля около 50 военнопленных из числа защитников «Азовстали» погибли при взрыве в колонии города Еленовка Донецкой области, в которой они содержались. В Минобороны РФ заявили, что пленные подверглись обстрелу со стороны Вооружённых сил Украины. Украинские власти утверждают, что колония была взорвана российскими военными с целью скрыть следы пыток и убийств защитников «Азовстали».

СПРАВКА: Российское полномасштабное военное вторжение в Украину продолжается с утра 24 февраля. Российские войска наносят авиаудары по ключевым объектам военной и гражданской инфраструктуры, разрушая аэродромы, воинские части, нефтебазы, заправки, церкви, школы и больницы. Обстрелы жилых районов ведутся с использованием артиллерии, реактивных систем залпового огня и баллистических ракет.

Ряд западных стран, включая США и страны ЕС, ужесточил санкции в отношении России и осудили российские военные действия в Украине.

Россия отрицает, что ведет против Украины захватническую войну на ее территории и называет это «специальной операцией», которая имеет целью «демилитаризацию и денацификацию».

Роскомнадзор пытается заблокировать доступ к сайту . Беспрепятственно читать можно с помощью зеркального сайта: https://krymrdfifckwgzffw.azureedge.net/ Также следите за основными новостями в Telegram,Instagram и Viber . Рекомендуем вам установить VPN.

Предыдущая В начале сентября в части Крыма ожидается чрезвычайная пожароопасность
Следующая Суд в Киеве заочно арестовал еще 6 российских кораблей за «незаконный вывоз украинского зерна»

Нет комментариев

Комментировать

Ваш адрес email не будет опубликован.